И я видел, как Мария Игнатьевна долила в свой стакан водки, оглянулась, выплеснула водку на дрова, лежавшие у плиты. Едва гости ушли, я показал маме на дрова и объяснил, как все было.

— Хорошо, хорошо, — сказала мама, — а ты что подсматриваешь?

— Нет, ма, я просто увидел.

Зачем она так сделала? Водка дорогая, и ее трудно достать.

— Много пить вредно, — сказала мама и послала меня в чулан найти пустой мешок.

* * *

Леонид Николаевич сдержал слово. Кончились дожди, дороги подморозило. Мы отправляемся в лес. Женщины чуть свет собираются у нас. Едем далеко. Оставили позади и Нечаевку, и Ореховку, свернули с дороги в лес. Лесная дорога кончилась. Привязываем лошадь к дереву и долго идем пешком. Леонид Николаевич озирается по сторонам, ищет приметы места. Женщины вяло бранятся, называют его обманщиком.

— А это что? Сюда! — наконец кричит он где-то рядом. — О-го-го! Сюда!

Забрались в такую глушь не напрасно. Деревья стоят близко друг от друга. Издали кажется, что под ними нет ни одной груши, земля покрыта сиреневыми листьями. Подойдешь ближе — терпкий запах спелых, лежалых груш ударяет в нос. Смахнешь палкой листья, и под ними они лежат густо-густо. Будто уложены так специально. Есть мелкие груши, не больше ореха. Есть крупные, почти как садовые. И все вкусные. Часа за два нагребаем целые мешки.

Домой возвратились в потемках. Леонид Николаевич помог нам втащить мешок на веранду. Потом мы помогли тете Ане это сделать. И когда мы с мамой высыпали груши на пол, чтоб они не испортились быстро, дверь открылась и вошла почтальон тетя Нюра. Она живет на нашей улице, всех знает. Она не видит нас от дверей. Лицо ее спокойно. Мы застыли. Мамино лицо побелело, глаза у нее закрываются.

— Дома есть кто? — голос тети Нюры звучит как-то загадочно и немного лукаво.

Мы бросаемся к ней. Два письма от отца. Написаны в разное время, а пришли вместе. Он лежит в госпитале под Москвой, чувствует себя хорошо. Его немного контузило, пошаливает желудок. Через неделю-другую вернется домой. Он надеется, мы живы и здоровы.

Мы сами бедно живем. Если я не с ребятами, мне постоянно хочется есть. Тетя Нюра бедней нас: у нее трое маленьких детишек и совсем старые отец и мать. Когда тетя Нюра приносит кому письма, деньги, ее кормят. Мама усаживает ее ужинать. Я насыпаю ей полную сумку груш. Тетя Нюра ест, мама сидит напротив, перечитывает письма, утирая слезы.

Отец приезжает ровно через семь дней.

Глава двенадцатая

Каждый прошедший день я отмечаю карандашом на двери. Проведу черточку и смотрю на нее. Может, завтрашнюю проставить? Как медленно тянется время! Я буду хорошо учиться. Много буду читать. Стану развитым, необычайно умным. О чем ни заговорят взрослые, я буду знать. И когда кончу третий класс, сразу пойду в пятый. Обгоню в учебе сестру, и все будут удивляться, глядя на меня. Из пятого класса перейду в седьмой. Там большие ребята, а я маленький. Но я буду круглым отличником. Директор школы скажет отцу: «Ваш сын — замечательный ученик! Спасибо вам, что вырастили его таким!» Отец будет доволен, и я запросто смогу ходить к нему на работу, сидеть там сколько захочу. И домой возвращаться с работы будем вместе.

Теперь, когда получены от отца письма, когда мы знаем точно, что он жив, я задумался: ведь его могло убить! И даже прикидываю в уме, как и где могло бы такое случиться. Представляю, какое бы это было горе. «Но он жив!» — успокаиваю тут же себя, и настроение резко повышается. Такие переходы от грусти к веселью веселят меня. Если вдруг станет скучно, начинаю придумывать всякие опасности, которые могут свалиться на меня, на нашу семью, на город. Опасности, конечно, смертельные. Но до смерти дело не доходит. Каким-то образом опасность уничтожается. Веселье и радость торжествуют. В это время я чаще и чаще думаю, каким хорошим я могу стать в будущем.

Вечером, ложась спать, представляю возвращение отца. На нашу улицу вернулись с фронта несколько человек. Много дней подряд в домах вернувшихся веселились. Играли на гармошках, пели песни. Один из гостей у Камышиных, какой-то бородатый старик, умер за столом, выпив много водки. Мне кажется, вернется отец, и у нас произойдет нечто необыкновенное. Соберутся гости. Целую неделю будут петь песни и плясать. Я в школу дня три не покажусь. Никто за это не упрекнет.

Случилось же вовсе не так. Я пришел из школы, толкнул коленом дверь на веранду. Она не открывается. Что такое? Запереть ее можно только с внутренней стороны задвижкой. Значит, мама дома. Зачем она закрылась? Стучу ногой. Мама открывает. Она в сером платье, которое не надевала давным-давно. Волосы растрепаны. Вся она какая-то странная. Сегодня я не грешил в школе. Смело смотрю на нее.

— Что случилось, ма?

— Идем, идем, — говорит она и бежит по дорожкам впереди меня. Таинственно оглядывается, старается не улыбаться.

На кровати лежит человек в гимнастерке, в кожаных галифе. С остренькой бородкой на худом, сером лице. Я стою в дверях. Отец открыл глаза, улыбаясь, протягивает руку.

— Ну, иди сюда. Иди, поздороваемся. Вот ты каким стал! Вот и я вернулся. Ждал меня?

Я кивнул.

Мама садится на кровать. И меня прорывает. Я подпрыгиваю, бросаю сумку, лезу на отца верхом. И все мы втроем начинаем спрашивать друг друга. Мы смеемся. Потом мама ведет нас за руки к столу. Посидев минут двадцать, я не выдерживаю, убегаю к ребятам сообщить замечательную новость.

Шумного веселья не было. Гостей не было, водку не пили, на гармошке не играли. Оказалось, что отец уже оформлен военным штабом на работу. В городе имеются здания, принадлежащие военным. В лесу есть их делянки. Отцу пришлют бойцов. И они должны содержать в порядке дома, заготовлять дрова, сено. Не только для тех военных, которые в городе, но и для других, живущих где-то далеко, куда дрова и сено надо отправлять по железной дороге, на машинах и лошадях.

Вечером отец ведет себя уже так, будто никогда не расставался с нами. Занял одну комнату для своих дел. К нему пришли военные. Раскладывают на столе папки, бумаги. Считают на счетах и пишут, пишут. Несколько вечеров подряд приходят и пишут. Если я загляну к ним, отец выпроваживает меня вон.

— Иди, Боря, иди, займись своим делом.

Они часто спорят, чуть ли не ругаются.

— Этого я не приму и подписывать не стану! — вдруг закричит отец. — Пусть